Рубрики

К проблеме гражданских и личных прав в русской политической мысли XIX в.

Человек и гражданин. Права человека и гражданина. Каково их соотношение? Этот вопрос решался по-разному. В античности приоритет отдавался гражданину. Но постепенно акцент смещался в сторону человека. В том числе (может быть, даже особенно) в России. Правда, утопически и среди небольшой части населения. Е.В. Тарле в работе о Томасе Море писал: «... участие высших интеллектуальных сил в общенародной жизни характеризует английское образованное общество весьма важной чертой: общество не было так оторвано от насущных национальных интересов, как в других странах. Не философия, а религия, не воскрешение старых классических государственных форм, а гнетущие социально-экономические нужды королевства, не античное прошлое, а национальное настоящее - вот что интересовало и Уиклифа, и Чосера, и Ленг-ленда и других, менее ярких представителей английской мысли».

В России не так. Права человека и гражданина оказались уделом не философии, не юриспруденции, не вытекали из реальных насущных потребностей, а опережали их и осмысливались больше всего художественной литературой и критикой. Вместо Локка и Руссо - Радищев, Пушкин, Белинский, Толстой. Конкретной конструктивной программы, как правило, не выдвигалось. Почва для утопизма была благодатной. И не столько для прав гражданина, сколько для прав человека. В этом же плане действовали и традиции православной церкви, которые оказались сильнее правосознания, почти отсутствовавшего. К тому же колоссальную роль сыграло крепостное право - как реальность до 1861 г. и как его пережитки после реформы, в сознании же - до сегодняшнего дня. Об этой «гримасе истории» (по выражению В.О. Ключевского) писал еще П.Я. Чаадаев в 1854 г.: «Всякий знает, что в России существует крепостное право, но далеко не всем знакома его настоящая социальная природа, его значение и удельный вес в общественном укладе страны. Было бы при этом большим заблуждением представлять себе, будто его воздействие ограничивается тем несчастным слоем населения, который подпадает под его тягостное давление, на самом деле, чтобы отдать себе отчет в его наиболее пагубных последствиях, следует по преимуществу изучать влияние крепостного права на те классы, которым оно на первый взгляд выгодно. Благодаря своим явно выраженным аскетическим верованиям, благодаря прирожденному темпераменту, мало заботящемуся о внешних преходящих благах, наконец, благодаря огромным расстояниям, которые часто отдаляют его от владельца, русский крепостной - приходится это признать - не так уж жалок, как это могло бы представляться. Притом его теперешнее положение естественно вытекает из предшествующего. К рабству привело его не внешнее насилие, а логический ход вещей, вытекающий из его внутренней жизни, из его религиозных убеждений, из всей его природы. Если вам нужны доказательства, взгляните только на свободного человека в России - и вы не усмотрите никакой заметной разницы между ним и рабом. Я бы даже сказал, что в преклоняющейся перед судьбой наружности последнего есть нечто более достойное, более устойчивое, чем в колеблющихся опасливых взглядах первого.

Дело в том, что по своему происхождению и по своим отличительным чертам русское рабство представляет собой единственный пример в истории: в современном состоянии человеческого общества она не знает подобного. Если бы в России рабство было таким же учреждением, каким оно было у народов древнего мира или каково оно сейчас в СевероАмериканских Соединенных Штатах, оно бы несло за собой только те последствия, которые естественно вытекают из этого отвратительного института: бедствия для раба, испорченность для рабовладельца; последствия рабства в России неизмеримо шире. Мы же заметили, что, будучи рабом во всей силе этого понятия, русский крепостной вместе с тем не носит отпечатка рабства на сво-ей личности, он не выделяется из других классов общества ни по своим нравам, ни в общественном мнении, ни по племенным отличиям; в доме своего господина он разделяет повседневные занятия свободного человека, в деревнях он живет вперемешку с крестьянами свободных общин; повсюду он смешивается со свободными подданными без всякого видимого знака отличия, и вот в этом-то странном смешении самых противоположных черт человеческой природы и заключается, по нашему мнению, источник всеобщего развращения русского народа, вот поэтому-то все в России и носит на себе печать рабства - нравы, стремления, образование и вплоть до самой свободы - поскольку о ней может идти речь в этой стране. Не следует забывать, что по сравнению с Россией все в Европе преисполнено духом свободы : государи, правительства и народы. Как же после этого ожидать, чтобы эта Европа прониклась искренним сочувствием к России? Ведь здесь естественная борьба света с тьмой! А в переживаемое нами время возбуждение народов против России возрастает еще и потому, что Россия, не довольствуясь тем, что она как государство входит в состав европейской системы, посягает еще в этой семье цивилизованных народов на звание народа с высшей против других цивилизацией, ссылаясь на сохранение спокойствия во время пережитого недавно Европой потрясения. И заметьте, эти претензии предъявляет уже не одно только правительство, а вся страна целиком. Вместо послушных и подчиненных учеников, какими мы еще не так давно пребывали, мы вдруг стали сами учителями тех, кого вчера еще признавали своими учителями. Вот в чем восточный вопрос, сведенный к своему наиболее простому выражению. Представился случай - и Европа ухватилась за него, чтобы поставить нас на свое место, вот и все.

Говоря о России, постоянно воображают, будто говорят о таком же государстве, как и другие; на самом деле это совсем не так. Россия - целый особый мир, покорный воле, произволению, фантазии одного человека, - именуется ли он Петром или Иваном, не в том дело: во всех случаях одинаково это - олицетворение произвола (курсив мой. - В.П.). В противоположность всем законам человеческого общежития Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов. И поэтому было бы полезно не только в интересах других народов, а в ее собственных интересах - заставить ее перейти на новые пути».

Не перешла. Над Россией до сих пор тяготеет, по выражению А. Блока, «мертвое и зоркое око, подземный могильный глаз упыря». Слабо развитое правосознание.

Конечно, чаадаевская статья, написанная во время Крымской войны, освещает события односторонне и тенденциозно, не все учитывает. Рабы в Америке были из Африки. Сказывалось расовое неравенство. Да и рабство в Северной Америке не было основной силой производства. И все же в основном Чаадаев был прав. Крепостное право делало рабами по духу значительную часть свободных людей.

Но русская история богата парадоксами. То же самое крепостное право, мало чем отличавшееся от рабства, заставляло передовых мыслителей и просто передовых людей, проникшихся идеями равенства и братства, горячо сочувствовать «униженным и оскорбленным». Отсюда демократичность русской общественной мысли конца восемнадцатого - девятнадцатого веков. Дворянин Радищев мечтал об уничтожении сословных привилегий, стал антидворянским автором. В его представлении права человека и гражданина определялись учением Руссо. Он полностью воспринимает «Декларацию прав человека и гражданина».

Разочарование во Французской революции (особенно возмущение якобинской диктатурой) привело в России к пересмотру понятий о человеке и гражданине. Вместо Руссо на первом месте оказались либеральные учения Бенжамена Констана, мадам де Сталь, Бентама. Эти идеи исповедовали декабристы. Несмотря на разницу взглядов Пестеля, Н. Тургенева, Н. Муравьева, в программах тайного общества было и много одинакового - интерпретация прав человека и гражданина. Наиболее ярко они отразились в пушкинской поэзии той поры, прежде всего в оде «Вольность», пропагандировавшей по существу идею правового государства. Полемизируя с радищевской «Вольностью», Пушкин на первое место выдвигал закон и свободу. «Вечный закон» выше государства, положительного права, значимее суверенитета народа. Однако эти представления о политической свободе, выдвигавшиеся во имя освобождения народа, оказались чужды самому народу. Крестьян не интересовали ни парламент, ни права гражданина. Этот разлад был неслучайным. Для русской истории бланкизм оказался характерным явлением. Народу предлагали преобразования, не спрашивая его согласия. В этом сходились и Петр I, и Петр Ткачев, и Александр I, и Александр Ульянов, и Владимир Ленин. Идеи прав человека и гражданина были чужды русскому крестьянину. Недаром Белинский писал, что во время бунта, революций русский мужик не в парламент пойдет, а в кабак побежит. И хотя русские мыслители не отказались от бланкизма и после катастрофы 14 декабря, но шаг в сторону приоритета прав человека перед правами гражданина они сделали. Пушкин тридцатых годов существенно меняет свои позиции. В 1836 г. поэт писал: Не дорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова, Я не ропщу о том, что отказали Боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги Или мешать царям друг с другом воевать; И мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура В журнальных замыслах стесняет балагура, Все это, видите ль, слова, слова, слова. Иные, лучшие мне дороги права; Иная, лучшая потребна мне свобода: Зависеть от царя, зависеть от народа - ни все ли нам равно. Бог с ними. Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать; для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи; По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам, И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья, Вот счастье! Вот права... Права не только поэта. Права человека. Их Пушкин утверждает в «Капитанской дочке» и вообще в творчестве тридцатых годов. Но поэт был так же противоречив, как и его эпоха, и может быть, как все человечество. В те же годы он говорил своему другу Соболевскому, что после освобождения крестьян у нас будут гласные процессы, присяжные, большая свобода печати, реформы в общественном воспитании, в народных школах. По существу, все это и было проведено в период великих реформ шестидесятых годов прошлого века. Но народ оказался к ним неподготовленным, особенно к судебным преобразованиям. Чеховские персонажи наглядно демонстрируют это. Недаром Лев Толстой не принимал всю судебную систему, даже адвокатов. «Все эти люди: смотритель, конвойные, все эти служащие... сделались злыми только потому, что они служат...» «Люди эти страшны. Страшнее разбойников...» «Все дело в том, - думал Нехлюдов, - что люди эти признают законом то, что не есть закон, и не признают законом то, что есть вечный, неизменный, неотложный закон, самим Богом написанный в сердцах людей... Все дело в том, что люди думают, что есть положения, в которых можно обращаться с человеком без любви, а таких положений нет... с людьми нельзя обращаться без любви... И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной закон жизни человеческой.» Но дело не только в «верхах». Беда в том, что в России вообще не было развито (да и сейчас не развито) чувство собственного достоинства. Об этом с горечью говорил Белинский в письме к Гоголю: «Россия видит свое спасение...» в пробуждении «...в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе... А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: ваньками, стешками, васьками, палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей». Без чувства человеческого достоинства не могло быть интереса и к правам гражданина. И даже к правам человека. Хорошие мысли передовых людей падали на каменистую почву. Создалась трагическая коллизия: прогрессивные идеи были чужды народу. Типичный бланкизм. Но и без тех преобразований, к которым звали декабристы, не могла дальше развиваться Россия. И не мог появиться человек. Диогенов фонарь мало что высветит в девятнадцатом веке. А двадцатый вышел из девятнадцатого.


kod

Leave a Reply

 

 

 

You can use these HTML tags

<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>


Реклама на сайте: